... "У тебя, видно, говорят, такой же ум-то, как у ребенка. Мол - глуп, ну и балует; вырастет, умнее будет, перестанет баловать". Только неправда это, Аннушка, неправда! Умней они не бывают. Я сорок лет здесь живу, всех знаю; вырасть - вырастут, и рукой его не достанешь, а ум все тот же. А то вот одному недавно стал жаловаться на сына; а он мне что сказал! "Я, говорит, до семи бед коплю, у меня положёное, это еще третья. Как семь бед сделает, так отстегаю". А другой говорит: "Ты служил?" - "Служил, говорю". - "Отчего ж на тебе кавалерии нет? Кабы была кавалерия, никто б тебя не посмел тронуть; значит, ты сам виноват". Вот с ними и толкуй! Да и жаловаться-то нельзя. "Ты, говорят, все с претензиями, ты неспокойный сосед, ты претендент!" Аннушка, какой же я претендент! Какой я претендент! Ну, и терпишь, потому что ссориться с ними нельзя, кушать будет нечего. Мы от них же крохами побираемся. Поссорься с одним, с другим, так и придется зубы на полку положить. А вот я со всеми в ладу, я все больше шуточкой, шуточкой, а где так и поклонами. Оно точно, что на тебя как на шута смотрят, да зато кормимся.
Анна Павловна. Папенька!
Оброшенов. Что, дочка?
Анна Павловна. Неужли нельзя обойтись без этого?
Оброшенов. Без чего? Без шутовства-то?
Анна Павловна. Да, папенька, без унижения. Нам жалко вас.
Оброшенов. Не жалко вам, а стыдно за меня, стыдно, вот что. Ты думаешь, я не вижу? Вижу, Аннушка, давно вижу.
Анна Павловна. Вы, папенька, в таких летах! Мы вас так любим. Нам с сестрой хотелось бы, чтобы вас все уважали.
Оброшенов. Мало ль чего нет! Где уж нам! Какое уважение! Были бы сыты, и то слава богу. Не до жиру, дочка, не до жиру, быть бы живу!
Анна Павловна. А каково смотреть-то на вас!
Оброшенов. Ну, что ж делать-то! И рад бы в рай, да грехи не пускают. Ты, может, думаешь, что я всегда такой был? Ну, нет, брат...
|
