...
- Ну-с, так, значит, ничего? - иронически спросил он.
- Отец,- резко сказала Вера, приподнимаясь на постели,- ты знаешь, что
я люблю тебя и мамочку. Но... Ну, так, скучно мне немножко. Пройдет все
это. Право, идите лучше спать, и я спать хочу. А завтра или когда там -
поговорим.
О. Игнатий порывисто встал, так что стул ударился о стену, и взял жену
за руку.
- Пойдем!
- Верочка...
- Пойдем, говорю тебе! - крикнул о. Игнатий.- Если уже она бога
забыла, так мы-то!.. Что уже мы!
Почти насильно он вывел Ольгу Степановну, и, когда они спускались по
лестнице, Ольга Степановна, замедляя шаги, говорила злым шепотом:
- У-у! Это ты, поп, сделал ее такой. У тебя переняла она эту манеру.
Ты и ответишь. Ах я несчастная...
И она заплакала, часто моргая глазами, не видя ступенек и так опуская
ногу, словно внизу была пропасть, в которую ей хотелось бы упасть.
С этого дня о. Игнатий перестал говорить с дочерью, но она словно не
замечала этого. По-прежнему она то лежала у себя в комнате, то ходила и
часто-часто вытирала ладонями рук глаза, как будто они были у нее засорены.
И, сдавленная двумя этими молчащими людьми, сама любившая шутку и
смех, попадья робела и терялась, не зная, что говорить и что делать.
Иногда Вера выходила гулять. Через неделю после разговора она вышла
вечером, по обыкновению. Более не видали ее живою, так как она в этот вечер
бросилась под поезд, и поезд пополам перерезал ее.
Хоронил ее сам о. Игнатий. Жены в церкви не было, так как при известии
о смерти Веры ее хватил удар. У нее отнялись ноги, руки и язык, и она
неподвижно лежала в полутемной комнате, пока рядом с нею, на колокольне,
перезванивали колокола. Она слышала, как вышли все из церкви, как пели
против их дома певчие, и старалась поднять руку, чтобы перекреститься, но
рука не повиновалась; хотела сказать: "Прощай, Вера!"- но язык лежал во рту
громадный и тяжелый. И поза ее была так спокойна, что если бы кто-нибудь
взглянул на нее, то подумал бы, что этот человек отдыхает или спит...
|
